?

Log in

No account? Create an account

iperepelitsa


Мысли на ветер.

Вялотекущая шизофрения.


[sticky post]Приветственное.
iperepelitsa
Дневник Графомана Божьей Милостью.
Премии: "Золотое Перо Руси - 2010", серебряный лауреат.
"Астафьевская премия - 2011", лонг-лист.
Моя страница в "Журнальном зале".
Меня можно почитать на форуме под ником kaluga.
ОпубликованоCollapse )

Маленькая вера.
iperepelitsa
Догорал свободный день. Белая ночь, летний призрак, не спешила и вечер можно было определить только по усталости ног - часов мы не носили. Мы жили на самом пике северной стройки, стремящейся в неразведанные дали приполярья и скоро у нас должен был вырасти город Солнечный. Дурацкое название, которому не суждено было сбыться.
Юрка был весел и возбужден.
- Пойдёшь? - лохматя ладонью длинный чуб а-ля группа “Браво”, бросил он.
До клуба было три с половиной километра по песку разбитой КрАЗами дороги.
- А что за кино? - нехотя промямлил я, готовый отказаться при любом ответе.
- Маленькая вера, - загадочно проговорил, словно заклинание, Юрка.
- Что за хрень? - мгновенно сплюнул я.
Он посмотрел на меня с тайным знанием и сообщил важное:
- Там трахаются.
Мы уже знали слово “трахать”. Ему научил нас Виктор Цой в странном фильме “Игла”. Кроме этого, одной сутолочной драки и песен Цоя, которые мы слушали, как индусы слушают мантры - отключенным сознанием, нутром, пульсом, бьющимся с рваным ритмом гитары - ничего из фильма не запомнилось.
- Это наш фильм? - недоверчиво я поинтересовался.
Мы уже были наслышаны о немецкой порнухе. Но это были “их нравы”.
- Наш, - важно отозвался Юрка.
“Наше” было сродни Уставу. Всё, что просачивалось сквозь сито цензуры не могло быть не рекомендованным к просмотру.
И мы пошли. Цвела сиреневыми полосами “иван-чая”, благоухала болотными мхами непривычная к жаре лесотундра. Орали благим матом, хохотали жирные речные чайки, “халеи” по-местному. Словно патока текло тёплое время юного лета сквозь пустое, необжитое ещё покорителями Севера пространство. Крутились на своих башнях-шпильках краны, перетаскивая станки. Громыхали кузовами самосвалы. Бульдозеры заботливо огромными ножами, словно ладонями, разглаживали площадки строек.
Будущий город Солнечный рос, расширялся, но пока состоял из нескольких, почти изолированных посёлочков строителей из модульных общежитий и балков. В посёлочке СМУ мы уговорили посмотреть на “трахание” Сашку и Володю. Из СМП утащили хмурого Витьку.
Всем было уже по шестнадцать, или почти, потому билеты нам продали легко.
В бревенчатом клубе было битком. Все, кто мог, поспешил на скандально известную картину “Маленькая Вера”, чтобы причаститься к шедевру.
Когда свет погас, прошло несколько минут томного ожидания. Мы успели испугаться, что кино не будет, что в последний момент суровая, но справедливая длань государства выхватила из руки киномеханика плёнку и пригрозила пятью годами “строгача” за разглашение. И что вот-вот включат свет и всех, пришедших посмотреть на “трах” с позором выведут. Но вспыхнула простыня экрана и на него легли серые будни неведомой окраины. Мы смотрели с придыханием, впитывая откровение. Замученная бытом мать в застиранном халате, вечно подпитой суровый отец с раскоряченными руками слесаря, протёртые обои и глухие тёмные закутки с драками. И мат, впервые публично услышанный, “одобренный” государством. Всё только фон, для трогательного личика маленькой Веры.
Она была такой, какую мы хотели встретить. Трогательная и нежная. Животная и грешная. Невинность и бесстыдство - сногсшибательный мужской коктейль.
Когда она вставала с чужой постели в полумраке без малейшей тени стыда или смущения, абсолютно обнаженная, с налитыми грудками и ягодицами, словно фарфоровая фигурка балерины на комоде, чьи оголённые блестящие ножки были для нас пределом эротики, смущались мы, смотрели во все глаза, так что на сетчатке выгорал горячий желанный силуэт.
И кроме тестостероновой бури в висках бился вопрос: что, вот так это и бывает? Так просто, так пошло?
Так оно и есть.
И взрослые, молчаливо расходившиеся мимо нас в сумерках после сеанса, после общего причастия к грязи жизни, своим смущенным молчанием утверждали - так и есть.
Мы, с мокрыми штанами смотрели на них жадными глазами, безмолвно ожидая какой то взрослой фразы, какого-то опыта или секрета, но они лицемерно молчали.
Мы впервые закурили у всех на виду. И никто нас не одернул.
После, сидя на подъездных железнодорожных путях строящегося кирпичного завода, мы впервые пили водку, вытащенную через окно овощехранилища.
- А что. Так и есть, - заключил после общего долго молчания Сашка.
- Правда жизни, - Вовка выдохнул дым "Примы".
- Получается, всё мы - быдло, - весело сказал Витёк и обвел всех взглядом, будто хотел убедиться, что все согласны.
Все были согласны. Нам об этом только что рассказали “сверху”. Одобренным Министерством Культуры фильмом.
- А девка классная, - о своем заговорил Юрка, добавил мечтательно, - я бы вдууул...
Никто не отказался. В том возрасте первая доступная стала бы любимой. Но первая увиденная нами обнаженной девушка оказалась проституткой, которая скакала за деньги на смазливом актёре.
И навязчиво, как наваждение, думалось о голом теле, только что бессовестно разложенном на огромный, словно небо экран. Эта актриса с лицом отличницы. И липкое ощущение, что мы два часа смотрели в банку с навозом, где бодро совокуплялись блестящие жиром опарыши. Самым одуряющим было, что опарышами были мы.
И мы курили и пили. Никто не говорил больше о фильме. Мы переживали его в себе. И что-то умирало уже, как внутри, так и вокруг.
Мы не знали, что завод так и не будет построен. Город Солнечный так и не появится на карте. Северная стройка, устремлённая в светлые дали, замрёт, замёрзнет, исчезнет из планов пятилеток, как и сами пятилетки.
Застыли строительные краны, исчезли самосвалы и брошенные бульдозеры годами догнивали на обочинах. Железную дорогу разобрали на металлолом, насыпь с годами размыло, и издали она стала напоминать могилу неизвестного ящера, забытого мастодонта - извилистый оплывший холм. Станки нового завода, который должен был обеспечить Радужные и Солнечные Севера города кирпичами для светлых и радостных жителей светлого будущего, сгнили в упаковке. Недостроенные цеха растащили на заборы, и они долго стояли обнаженными опорами каркаса опираясь в бурный подлесок, будто на исполинских лапах возвышались скелеты умерших на ходу динозавров. Застыли, словно невероятные машины пришельцев из "Войны миров", в которых издохли знавшие путь и причины человечки.
Мы разлетелись осколками взрыва, расколовшего огромную страну и стали выживать, кто как может, кому сколько останется веры в себя - от Чечни до Таджикской границы, от китайских рынков с челночными баулами до водочных складов, от бандитских шаек до чиновничьих кабинетов с откатами.
А фильм остался в той белой ночи и в нас одной простой вживленной в сознание мыслью. Эта мысль, как метастазы от раковой опухоли, переползала от клетке к клетке, от одного мозга в другой. Мы - быдло. Всё, что мы выдумали о себе - неправда. Правда здесь - на потных простынях извивающееся тельце девочки с лицом ангела и жадной похотью животного.
Говорят, страна умерла по геополитическим и прочим сложным причинам. Неправда.
Умерла, потому что наша вера в себя и неё была слишком маленькой.

Старая сказка.
iperepelitsa
Где-то в темном-претемном волшебном дремучем лесу
Где на каждом шагу только ужас, преграды и мрак
Держит злобный колдун во темнице девицу-красу
И не вырваться ей из темницы той мрачной никак.
У девицы хрустальное сердце в ларце золотом,
Тонких рук не поднять оплетённых чужим колдовством,
Только сильный и смелый способен ларец отыскать
И разбить на три части острейшим мечом-кладенцом.
Ты расти мой малыш, мой сынок, говорила так мать,
Добрым, смелым и сильным тебе надо стать -
Вот тогда только сможешь, мой мальчик, тот лес отыскать
Наострить кладенец и красавицу расколдовать.
Бился бабочкой белою в сумерках свет ночника
И входила та сказка в мальчишечье сердце навек
Верой в то, что красавицу только спасать -
Для того и живёт не напрасно любой человек.
Вырос он, много раз ему чудился тот самый лес,
И бросался он самую чащу под свист кладенца.
Выводил он красавиц из плена, и вёл под венец,
Не сумев отыскать по пути золотого ларца.
Так и носится где-то он, рвётся, свистит кладенец,
Поседел, облысел, приболел, и когда сильно пьян,
Плачет только о том, что не найден ларец
Или в сказке той маминой крылся какой-то изъян.

Ночь пятницы
iperepelitsa
Та ночь последняя уже за горизонтом
Неумолимо накрывает тьмой
Хрусталь вершин далёких,
А в саду веселье,
он средь друзей,Своих учеников, собрал, и внемлют
ему тринадцать братьев, - среди них предатель.
Он говорит о будущем, о боге
и бога больше в нем,
прощать он учит, сам готов прощать,
идти вперёд, покуда светит солнце
и тени коротки в саду, как летний сон.
Он говорит, он учит всех и смотрит
подолгу каждому в глаза, вселяя веру,
и верит сам, но первый знак,
дня истекающего дымка, ему на лоб ложится тенью невесомой.
Не в силах видеть выросших теней,
сплетающихся с сумерками листьев, он убегает,
Всех он в дом зовёт к последней братской трапезе. И за столом
и жертва и палач, и тот кто предал, и кто отречется -
не ведает никто. Он - знает.
И льет вино и, преломляя, хлебы он братьям раздает.
А свет в окне все меркнет, меркнет слабый свет,
последней тайной вечери его.
И с темнотой и знанием всё больше
в нем человека, и сомнений, и просьб к отцу
и откровений смерти -гаснущего света, что уводит
в мир мертвых каждого, кто жил. Один он на один с ним.
Ещё живой. Ещё он не пробит, и кованые гвозди
ещё лежат под спудом в сундуке,
и крест ещё - два древа, но ладони,
уже немеют, как на остриях, когда он принимает у Иуды чашу.
И он выходит в сад, в чернильный ад весенний,
сребренный месяц узкой полосой, как стаявшей надежды край, уходит в облака.
Он молится, в нем много человека,
так много, как бывает только перед смертью. Он просит пощадить,
но перед ним лишь смерть, немая,
приоткрыла пасть, ей отвечать не нужно,
торопиться тоже -
всё будет у неё,
Он молится, не зная, что не не вымолить себя. Он - человек.
В безмолвной скорби замерли деревья. И месяц стаял. Царство тьмы.
Он, молитва, смерть. Рок Неумолимый.
И топот кованых сандалий, звон мечей.
И он встаёт, чтобы смиренно встретить палачей.

Рэп неудачника
iperepelitsa
Новое утро, Будильник на взводе,
мелодия эта уже не в моде.
Скоро побриться, Отключили горячую,
Чайник плюется, Останусь без чаю я.
Нет пары в носках, Натягиваем что есть
Авось не заметят, Хотя - как присесть.
Рубашка мятая - Прикроем свитером
На свитере пятна - Облился кефиром.
Не вытираются
Не слизываются
Размазываются
И впитываются.
Что теперь делать? Быть в мятой рубашке?
Меня так достали Пустые промашки,
Куда не сунься Повсюду на в лад
И что бы не делал Выйдет не так!
Бегу на пределе Пот по спине
Автобус уходит Будто во сне
Бульвар весь в пробках Твою ты ж мать!
Снова заставят Отмазку писать.
"Болван Батькович, вы опоздали!
вчера, позавчера, сегодня - совсем достали!
Есть сигареты -
Спичек нет,
деньги не взял -
пропустим обед.
Очередь с матами -
В автобус не влез,
Куда не податься
Впереди кто-то есть!
Не получается выхватить, выловить, схватить минуту
Выпрыгивает, выбрасывает, брыкается будто
Жизнь, не поддается, сбрасывает в отчаянье,
Мелочи, мелочи, мелочи - ну, как же достали вы!
Молчать
не отвечать на звонки
тупо
глупо
в стену глядеть
не ощущать
не думать
не хотеть
не ждать - не переживать
не успел на электричку - чёрт с ней
заплата кончилась - черт с ней
Сигарета погасла - черт с ней
В карманах нет мелочи - черт с ней!
ничего важного нет
ничего смертельного нет
ничего нужного нет
ничего нет!
Кажется... легче
Главное - позитив
Шах и мат вам, мелочи!
Теперь - сча-стлив!
Летать! Не ползать!
Я-бодр-и-ве-сел.
Бе-гу-по-лу-жам!
Гор-ла-ню пес-ню!
Опять неудачааа... И дух на нуле -
Ботинки промокли! И дырка в носке!
Давно бы повесился с жизнью такой
Но только я знаю - в попытке любой
Порвётся веревка, сломается гвоздь,
А то и вперёд влезет кто-то другой...

Ангел.
iperepelitsa

Ночным перекрестком

В мерцании огней

Бежит светлый ангел

На зов поскорей.

Волочатся крылья,

Болтается брюхо,

Он вечно не в духе

И вечно под мухой.

На зов с поднебесья

В мир грешный спустился

Но сбился с пути

И не там приземлился.

Он вышел к вокзалу

Дорогу спросить

Ему два бомжа

Поспешили налить.

Что дальше - провалы,

Подвалы, снега

Ночного трамвая

Крутые рога.

Какие-то двери,

Какие-то люди

Стаканы, селёдка,

Нетрезвая Люда.

На утро похмельное

Снова провал

Сырое постельное...

Позже блевал.

Чуть-чуть похмелиться

Прийти бы в себя!

Но снова не вспомнить

Пропитого дня.

Подвалы, вокзалы

Он рвался, бежал

Но снова встречался

Тот, кто наливал.

И слышал он зов

Тот всё реже и реже:

Сначала под утро,

Потом лишь по средам.

“Ты ангел, небесный?”

Смеялся в ответ:

“Какой к черту, ангел.

Ведь ангелов нет”.

И только ночами

Когда никого

Тревожною птицей

Смотрел он в окно.

Он плакал, молился

И вдруг вспоминал:

“Зачем-то я нужен,

Меня кто-то звал!”

Тогда он срывался,

Бросался к дверям,

Бежал, задыхаясь

К ночным фонарям.

И вновь в перекрёстках

Крылатая тень…

И с новым похмельем

Рождается день.


(no subject)
iperepelitsa

Если б мог я сначала начать, я бы бросил курить,

Я б вставал рано утром, пил йогурт, не зная забот

Не спешил на балкон, чтобы пеплом на ветер сорить,

А листал томик Фета под скрипки томительный стон.

Если б мог я сначала начать, я б не встретил тоску

Что встает раньше дня и неслышно стоит у дверей

Пустоту площадей и тоннелей постылых в снегу

С кисло-сладким ознобом впустую прокуренных дней.

Я б, наверное, не бунтовал, и сроднился тогда

С бесконечностью мелочных мыслей, ненужных дорог,

Безответностью стынущих рук непринявших меня,
С неизбежною бренностью утренних глупых тревог.

Вот бы выбросить к черту себя и сначала начать,

Выжечь будничный яд, неудавшихся месяцев дым.

Только кажется мне, чтобы всех научить забывать,

Нужно падать на взлёте - успеть умереть молодым.

Нестареющим ликом на снимках смотреть на живых,

Не предателем детских надежд, не забывшим себя,

Улыбаясь одной только мысли, каким мог бы быть,

Если б только не начал обыденно-тихо курить.


Мечта.
iperepelitsa
И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи,… то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этaже кaкого-нибудь пaлaццо, чтобы волны от проходящих лодок плескaли в окно, нaпишу пaру элегий, тушa сигaреты о сырой кaменный пол, буду кaшлять и пить, а нa исходе денег вместо билетa нa поезд куплю мaленький брaунинг и не сходя с местa вышибу себе мозги, не сумев умереть в Венеции от естественных причин". Иосиф Бродский "Набережная неисцелимых"

Где-то...
iperepelitsa
... в белом поле потерянные городки - Ливны, Горностаево, Белополье, Раздоловка. Там бы затеряться, там простая, легкая жизнь. Утром вставать, раскрывать ситцевые шторки на окнах и видеть небо. Неспеша собираться, запирать свой полусонный дом и брести туманными улочками на работу, кивать знакомым, пожимать теплые ладони. И чтобы работа была для души, чтобы время ложилось на сердце гладко, чтобы в согласии и мысли, и дела. А в сумерках - домой, усталой походкой, с добром прожитого верно дня. Свет в занавесках, телевизор в горнице. Скрип половиц, отблеск уличного фонаря, крахмальные жесткие наволочки.
И тишина. Такая тишина, что слышно, как Бог в небе прислушивается к молитвам.

"Оказывается Нил Янг...
iperepelitsa
...только играл на гитаре и ничего не пел, потому что очень смущался своего голоса.
Пока не услышал Боба Дилана
" (с) Роб Ингланд.
Хочется выразить благодарность множеству литераторов, избавляющих меня от смущения писать.